МЕЦЕНАТЫ РУКАВИШНИКОВЫ - Сергей Аксентьев


^ МЕЦЕНАТЫ РУКАВИШНИКОВЫ

Российская купеческая среда, взращенная в труде и упорной борьбе за выживание порождала сильные, волевые характеры, а деньги позволяли реализовывать амбициозные планы, не подчиняясь общепринятым нормам.

Род Рукавишниковых проистекает от первопроходцев золотоискателей и корнями уходит в XVIII век за Уральский хребет в Алапаевские прииски близ Нижнего Тагила.

Семья купца первой гильдии Василия Никитича Рукавишникова перебралась в Москву в 1855 году. Глава семейства высоко ценил науки и дал своим сыновьям (Ивану, Николаю и Константину) превосходное образование. Все они окончили физико-математический факультет Императорского Московского университета. С ранних лет он приучал детей к уважению человека труда, как равного соучастника большого и сложного производства, от которого не грех перенять и народную смётку и деловую хватку на благо фамильного дела. Мать Елена Кузьминична глубоко и искренне верующая женщина, прививала детям любовь к Богу и сострадание ближнему. Учила бескорыстию и благочестию. И дети достойно продолжили дело своих предков

Братья

Старший сын Иван Васильевич Рукавишников состояние, которого оценивалось в миллион рублей золотом, в конце семидесятых годов XIX века не найдя подходящего на его взгляд учебного заведения для своих сыновей у себя в доме на Адмиралтейской набережной открыл частную школу. Пригласил лучших столичных профессоров, а в сотоварищи сыновьям набрал без оплаты за обучение два десятка мальчиков из небогатых семей. В 1880 году он купил для старшего сына Владимира имение в селе Рождествено Царскосельского уезда Петербургской губернии. Перестроил и расширил, существовавшее там одноклассное народное училище и стал первым почетным блюстителем созданного учебного заведения. В память о внезапно скончавшемся в 1886 году восемнадцатилетнем Владимире, Иван Васильевич построил народную лечебницу.

После смерти отца в 1901 году владельцем Рождествено стал второй сын Василий, служивший посланником в Италии, а когда и он скончался, то, будучи бездетным, всё состояние и недвижимость в России по завещанию передал любимому племяннику — будущему знаменитому русскому писателю Владимиру Владимировичу Набокову.

Средний сын Николай Васильевич Рукавишников после окончания университета, по настоянию отца, поступил в Горный институт, для совершенствования в металлургическом производстве. Отец видел в нем преемника и продолжателя семейного дела. Однако жизнь распорядилась иначе. Весной 1870 года, Николай присутствовал на публичной лекции видного юриста и общественного деятеля профессора М.Н. Капустина, возглавлявшего приют для малолетних (до 14 лет) детей, «состоящих под следствием или судом, подлежащих отдаче на поруки или остающихся без надзора после суда над ними, а также для детей занимающихся нищенством». Лекция потрясла Николая. Он обратился к Капустину с просьбой посетить исправительное заведение. Просьба была удовлетворена. После знакомства со школой Капустина, Николай окончательно утвердился в решении посвятить себя благородному делу – перевоспитанию искалеченных детских душ.

Известие сына, по выражению биографа семьи Рукавашниковых, ошеломило отца: «Что за блажь! — негодовал он. — Если это заведение пришлось тебе по душе, жертвуй ему часть своих доходов — на то твоя воля. Но из чего же собой-то жертвовать?»

«Вопрос не в деньгах, — отвечал Николай,– а жить для себя, как живут другие, я не могу: у всякого свой удел»...

Обстоятельства сложились так, что М. Н. Капустин, неожиданно получил назначение в Ярославль, и срочно потребовался преемник. В августе 1870 года директором приюта стал Николай Васильевич Рукавишников. Узнав об этом, отец отрезал: «Христос с тобой. Ты уже не ребенок, делай, как знаешь, но чтоб я тешился твоей выходке, этого не жди».

Николай Васильевич оказался талантливым педагогом. Под его руководством приют превратился в образцовое воспитательное учреждение, в котором удачно сочетались труд, учеба и отдых детей. Преимущественно на свои личные средства Рукавишников наладил работу сапожной, переплетной, портяжной, столярной и ранее существовавшей брошюровочной мастерских. Для обучения пригласил хороших мастеров, положив им достойное жалование. В приюте детей учили русскому языку, арифметике, географии всеобщей и отечественной, русской истории, рисованию, черчению. В основе нравственного воспитания лежало религиозное чувство. На уроках Закона Божьего проводились беседы духовного содержания, четко соблюдались посты. Был организован хор певчих. Подвижные игры, экскурсии в Кремль, в Румянцевский музей, на Воробьевы горы гармонично дополняли классные занятия и физический труд. В качестве поощрения некоторым подопечным Рукавишников предоставлял краткосрочные отпуска для побывки у родных.

В 1873 году по ходатайству общественности с «высочайшего соизволения» императора Александра II приюту было присвоено наименование «Рукавишниковский». Находясь проездом в Москве из Китая, известный английский проповедник декан Вестминстерского аббатства А. Стенлей посетил Рукавишниковский приют. Посещение приюта оставило сильное впечатление в душе аббата. По возвращении домой на первой же встрече со своими прихожанами А. Стенлей взволнованно произнес: «Я могу умереть спокойно, я видел святого».

Судьба отпустила Николаю Рукавишникову для благих дел всего лишь пять лет. В августе 1875 года, совершая со своими воспитанниками прогулку по Воробьевым горам, Николай Васильевич простудился и вскоре скончался от скоротечной пневмонии. Безвременная кончина двадцатидевятилетнего попечителя потрясла не только родных, но и детей приюта, безутешно рыдавших на его похоронах, на кладбище Новодевичьего монастыря.

В 1885 году на Всемирном тюремном конгрессе в Риме присутствовал младший брат Константин, ставший попечителем Рукавишниковского приюта после смерти Николая. По окончании парадного обеда в честь участников конгресса, его пригласили осмотреть галерею «Знаменитых людей XIX века». Переступив порог величественного зала, он с изумлением увидел великолепно выполненный из белого мрамора бюст своего старшего брата с трогательной надписью – так мировая юридическая элита выразила уважение великому российскому гуманисту – подвижнику...

Младший сын Константин Васильевич Рукавишников после окончания Московского университета заведовал магазинной частью правления Московско-Курской железной дороги, в 1889—1893 годах состоял в совете Московского Купеческого банка, а с 1902 года — Московского Учетного банка. В 1893—1897 годах был московским Городским головой. На протяжении почти 25 лет он возглавлял попечительский совет Рукавишниковского приюта, на содержание которого пожертвовал 430 тысяч рублей. По его инициативе в 1881 году в Москве состоялся первый съезд представителей воспитательно-исправительных учреждений. Съезд обратился к правительству с предложением определить особый правовой статус для малолетних правонарушителей, правовое положение подростков и персонала, источники содержания этих учреждений. В 1904 году, по инициативе и на личные средства Константина Васильевича в районе станции Икша Савеловской железной дороги на площади около 200 десятин был открыт филиал рукавишниковского приюта – колония для малолетних преступников с «земледельческим» уклоном. Там построили добротные дома для воспитанников, семей служащих, хозяйственные объекты и церковь. Мастерские и учебные классы оснастили самым современным оборудованием. Это исправительно-трудовое учреждение действует и по сей день.

Его жена — Евдокия Николаевна, двоюродная сестра Саввы Ивановича Мамонтова, также была незаурядным, деятельным и благородным человеком, всегда стремившимся приносить пользу людям. В этих же чувствах родители воспитывали и своих детей.

^ Огонь на скале

В мае 1890 года по решению российского правительства главная база Черноморского флота была переведена из Николаева в Севастополь. Город получил статус военной крепости 3-го класса и был закрыт для посещения иностранных судов. Стал вопрос о переносе коммерческого порта. После долгих дебатов (первоначально рассматривался вариант размещения торгового порта в бухте Стрелецкой) было принято решение передислоцировать его в Феодосию. Там в срочном порядке начали возводить причальные сооружения и тянуть ветку железной дороги.

...Феодосийский залив широким полукружьем вдается в южный берег восточного Крыма, образуя удобную для стоянки судов Феодосийскую бухту. Западная часть залива, оканчивается скалистым мысом Ильи. Мыс своим покатым лбом закрывает вход в гавань судам идущим с запада и затрудняет ориентировку капитанам. В районе мыса часты шквалистые ветры, осенью и весной нередки внезапные туманы, летом ливневые дожди, а многочисленные рифы, окаймляющие мыс, делают плавание в этом районе крайне опасным. Не было года без морской аварии или катастрофы. Собрал Нептун очередную дань с мореходов и в 1890 году. 16 февраля в 12-ти милях от мыса Ильи, разбился о рифы и затонул пароход «Великий князь Константин», а вскоре та же участь постигла и пароход «Владимир». Местные газеты с горечью тогда писали: «Феодосия, сделавшись коммерческим портом, лишена даже портового огня… в бухту пароходы входят по огням феодосийского яхт клуба».

И действительно надежного навигационного ограждения в ту пору не было на всем крымском южнобережьи от Ай-Тодора, маяк построили в 1835 году, до Чауды, маяк начал действовать в 1888 году. Правда, как явствует из дошедших исторических сведений, попытки поставить предупреждающий знак предпринимались не единожды, но сообщения эти больше похожи на легенды. Так по одной из них некий моряк-купец Илья Тамара, дважды терпевший крушение на рифах коварного мыса, но оставшийся в живых, на собственные средства поставил на самом высоком месте обрывистого берега церковь во имя святого пророка Ильи – распорядителя дождей, громов и молний. Что она собой представляла и сколько просуществовала – неизвестно. Есть сведения, что в 1816 году на её месте была освящена часовня Святого Ильи и моряки, при подходе к порту днем ориентировались по купольному кресту, а ночью по свету свечей, горевших в алтаре. Однако в 80-х годах XIX века, мыс был первозданно пуст. Видимо пришедшая со временем в негодность часовня разрушилась, а её остатки растащили местные жители.

Взбудоражившие всех катастрофы 1890 года, заставили Дирекцию маяков Черного и Азовского морей срочно рассмотреть вопрос о строительстве маяка на мысе Святого Ильи. С одобрения Гидрографического депар­тамента, в 1894 году мыс обследовали специалисты и командир гидрографического судна "Ингул" выбрал место для установки маяка. Но начало строительства из-за отсутствия средств было отложено...

Неизвестно сколь долго длились бы поиски морскими чиновниками средств на строительство маяка, и скольких человеческих жизней стоило бы это бездействие, если бы в семье Константина Васильевича Рукавишникова не стряслась беда. Летом 1897 года заболел туберкулезом единственный сын девятнадцатилетний Николай, только что поступивший в Московский университет. Консилиум врачей признал положение очень серьезным, но мнения о способах лечения медицинских светил разделились. Захарьин предлагал немедленно везти больного в Башкирию на кумыс, а Остроумов, категорически этому противился, настаивая на поездке в Крым. После молебна совершенного у постели больного владыкой Иоанном Кронштадтским, семья решила везти больного в Феодосию. Там основатель рода Василий Никитич Рукавишников ещё в 60-х годах XIX века приобрел имение, в котором любили проводить лето домочадцы.

Солнце, море и воздух, напоенный ароматами степных трав мало помалу, возвращали силы в ослабленный болезнью организм. Здоровье Николая шло на поправку. Немного окрепнув, он стал совершать прогулки в порт. Там любознательного юношу приметили, и он вскорости перезнакомился со многими капитанами судов, которые стали частыми гостями на даче Рукавишниковых.

Видя, как на глазах поправляется сын, растроганная мать Евдокия Николаевна задумала отблагодарить Феодосию. Слушая рассказы капитанов о частых кораблекрушениях у мыса Ильи, унесших не одну сотню человеческих жизней, и о тщетности многочисленных попыток достучаться в двери морских чиновников, чтобы установили на мысу навигационный знак, она всё больше укреплялась в мысли построить столь необходимый маяк на свои средства. Капитаны, с которыми Евдокия Николаевна поделилась задумкой, горячо поддержали благородное намерение и охотно давали советы, куда следует обращаться и какие шаги предпринимать для решения этого вопроса.

Осенью 1897 года Рукавишникова подала заявление в Дирекцию маяков о желании принять на свой счет постройку маяка на мысе Святого Ильи. Через некоторое время пришел ответ, в котором Дирекция маяков уполномочивала ее взять установку “шведского огня” для маяка на мысе Святого Ильи. К письму были приложены план и чертежи, а сам аппарат чиновники заказали в Финляндии. Руководство постройкой маяка Евдокия Николаевна поручила технику Алексею Алексеевичу Полонскому, с братом которого была знакома, а сама не мешкая, приступила к сбору денег: заложила дачу, отправила в Москву письмо Константину Васильевичу. Тот одобрил задуманное предприятие и прислал недостающие средства.

Через год строительство маяка и дома для смотрителя закончили и, после установки осветительного аппарата, маяк начал светить. В «Извещении мореплавателям» №5 от 17 февраля 1899 года появилось официальное уведомление: «Дирекция маяков и лоций Черного и Азовского морей извещают мореплавателей, что в Черном море, вблизи Феодосии, на мысе Ильи, у зюйд-остового обрыва, установлен в деревянной будке на вершине деревянных козел часто переменный огонь с белыми и зелеными миганиями... Высота огня на уровне моря 214 фут и над поверхностью земли – 32 фута».

Чтобы оснастить маяк ещё и колоколом, для подачи сигналов в ненастье, пришлось Евдокии Николаевне заняться вязанием и благотворительной продажей цветных шерстяных кошельков. Жители Феодосии и отдыхающие с энтузиазмом поддерживали Рукавишникову. Кошельки шли нарасхват, и большая часть их возвращалась исполнительнице наполненными золотыми монетками. Вскоре на маяке установили и туманный колокол.

Благодарные горожане и моряки Феодосийского порта настойчиво предлагали Евдокии Николаевне назвать устроенный маяк её именем, но она решительно отказалась, заявив, что это бескорыстный дар городу Феодосии за чудесное исцеление от страшного недуга любимого сына, а маяк должен называться Ильинским по имени мыса Святого Ильи, на котором он установлен. Тогда капитаны судов, взволнованные не меньше чем дарительница, сообщили ей, что, проходя мимо маяка, они каждый раз в честь неё салютуют сигнальными флагами и снимают фуражки. От этих слов, как свидетельствует старшая дочь Евдокия, «матушка не выдержала и разрыдалась...».

Поставленный на средства Рукавишниковой деревянный маяк исправно служил морякам до 1912 года. Потом его перестроили: козлы и маячную будку сделали металлическими, заменили осветительный аппарат более мощным, а вместо колокола смонтировали пневматическую сирену. После реконструкции дальность видимости маячного огня и слышимость туманного наутофона значительно увеличились. В таком виде маяк пережил и революцию, и гражданскую междоусобицу, и встретил Великую отечественную войну. Но в декабре 1941 года во время Керченско-Феодосийской операции при ликвидации вражеской батареи окопавшейся на мысу, огнем артиллерии эсминца «Железняков» маяк был разрушен. После освобождения Феодосии от фашистских захватчиков (13 апреля 1944 года) на мысу был установлен временный навигационный огонь. Капитальный маяк и городок для обслуживающего персонала были построены лишь в 1955 году.

...Круглая пятнадцатиметровая белокаменная башня со светлыми трехъярусными окнами, увенчанная цилиндром фонарного сооружения не оставляет никого равнодушным. Внутри её просторные лестничные марши ведут в маячную комнату отделанною дубовой филенкой. Здесь место вахтенного смотрителя. Из окон хорошо виден весь район ответственности от мыса Киик-Атлама с остроконечной скалой-островом Иван-Баба на юго-западе, до мыса Чауда с маяком на востоке. Из маячной комнаты вертикальный трап, ведет в святая-святых любого маяка – фонарное сооружение. Там в центре граненого стеклянного цилиндра в 2006 году установили современный светооптический модуль, собранный на мощных светодиодах, а заботу о соблюдении режима работы маяка поручили электронике. Отпала необходимость и в ежечасных метеорологических наблюдениях. Входящая в состав системы управления миниЭВМ на экране монитора выдает в реальном времени все необходимые синоптические данные без участия человека.

...Ночные всполохи ослепительно белого холодного света, невольно вызывают ощущение утери чего-то живого. Пока не осознаешь – нет луча, протягивающего в ночную непроглядность свою теплую спасительную руку... и понимая умом, что цепляться за старое глупо, всё же грустишь, видя как, уступая прагматичной современности, на твоих глазах, тихо умирает многовековая тайна одиноких башен–маяков.

... Историю же постройки маяка на мысе Святого Ильи бережно сохранила в своих дневниках, и после окончания Великой отечественной войны рассказала в письме (от 21 октября 1947года) начальнику Гидрографической службы Черноморского флота дочь Рукавишниковых Евдокия Константиновна. В конце трогательного повествования она сообщала, что все эти годы внимательно следила за судьбой дорогого сердцу Ильинского маяка: «Ещё в 1902 году, – писала она, – мы с умилением влезали на маяк с покойным мужем по его крутой ажурной лестнице, и интересовались судьбой маяка в 1944 году после освобождения Феодосии от немецких оккупантов». Не будь этого письма, мы так бы и не узнали о высоком человеческом поступке замечательной русской женщины.

...Что же до семьи Рукавишниковых, то они и дальше продолжали бескорыстно делать добро. Сын Николай следуя примеру матушки – внес свою лепту в обеспечение навигационной безопасности мореплавания вдоль Черноморского побережья. В отчете Главного Гидрографического управления за 1901 год сообщается: «...открыли свое действие Сухумские створные огни, установленные иждивением потомственного дворянина Николая Константиновича Рукавишникова, вместо пришедших в негодность деревянных створных знаков».

Евдокия Николаевна, тяжело переживая поражение Российского флота в Цусимском сражении, в 1905 году устроила в своем московском доме на Большой Никитской лазарет для раненых в японской войне, позже преобразованный в образцовую хирургическую лечебницу, просуществовавшую до революции 1917 года. Дочери Евдокия и Екатерина много лет попечительствовали над Крестовским городским начальным и Марьино-Слободским женскими училищами.

...Вглядываясь в очертания утесистых крымских берегов с высоты крутолобого мыса Ильи, ловлю себя на мысли: «А ведь были на Руси (и не так уж давно по историческим меркам) люди, для которых деньги и богатство являлись не самоцелью, а средством умножения и сохранения духовных, культурных, технических и исторических ценностей государства. И тратили они их на эти цели не ради личных выгод и получения государственных привилегий, а ради блага и пользы Отечества...».


^ МАЯЧНЫЙ СМОТРИТЕЛЬ

Нынешний человек, в основной массе, безликий индивидуум жестокого, бездуховного века. А между тем (как и во все времена) среди обывательской серости живут люди, чьи судьбы, не вписываясь в узкие прагматические рамки реалий, являются здоровыми корнями общества. Без них оно не может существовать. Исчезни они, и наспех сколоченные устои, лишившись питательных соков, зачахнут, опадут, обнажив уродливый скелет социума. И чем меньше таких людей остается на земле, тем тяжелей их доля, тем значительнее их историческое предназначение. Одним из таких могикан является смотритель Ай-Тодроского маяка Юрии Иванович Тюрин.

^ Начало пути

Долгожданная Победа весной 1945 принесла для Юрия Тюрина ещё одну радость – он стал курсантом гидрографического факультета высшего Военно-морского училища им. М.В. Фрунзе. Теперь его давняя мечта о море и неизведанных островах приобретала реальные очертания. Быстро пролетели годы учебы, и вот осенью 1949 года новоиспеченный лейтенант с предписанием в руках прибыл в отдел кадров гидрографической службы 7-го Военно-морского флота (Тихоокеанский флот-С.А.).Выпускник не мыслит дальнейшую службу без гидрографического судна (ГИСУ) и об этом откровенно заявляет кадровику. Тот снисходительно улыбается и предлагает ему должность помощника командира ГИСУ «Волна», дохаживающему свой век. Тюрин соглашается, но во время перехода из бухты Постовой в бухту Маячную (всего-то около двух миль) насквозь прогнивший корпус не выдерживает свежей погоды и «Волна» на глазах у несостоявшегося командира идет ко дну у самого пирса... Но судьба потрафила начинающему гидрографу, ему довелось стать участником грандиозного совершенно секретного проекта – строительства подводного тоннеля с материка на остров Сахалин.

....Международная обстановка в ту пору на Дальнем Востоке была напряженной. В начале апреля 1949 г. в Москву, поступили сведения северокорейской разведки о том, что южане планируют при поддержке США к августу завершить разгром КНДР. В условиях реальной угрозы новой войны Сахалин приобретал важное стратегическое значение. В декабре 1949 года специалисты Министерства внутренних дел, Министерства путей сообщения, Военно-морского министерства, Главного управления Северного морского пути и Министерства судостроительной промышленности получили правительственное задание: изучить возможность открытия непрерывного железнодорожного сообщения с островом Сахалин через Татарский пролив и строительства вдоль побережья острова полноразмерной железной дороги. Были развернуты предварительные изыскательские работы на местности. А уже 7 апреля 1950 года материалы изысканий с тремя вариантами железнодорожного перехода: дамба, паромная переправа и тоннель легли на стол И.В. Сталина. После тщательного изучения и обсуждения документов, вышло постановление Совета Министров СССР № 1795-702сс от 5мая 1950 года «О строительстве железной дороги Комсомольск — Победино на Сахалине, тоннельного перехода и паромной переправы через Татарский пролив». Военно-Морскому министерству предстояло «выполнить силами Гидрографиче­ского отдела Тихоокеанского Военно-морского флота необходимые гидрографические и промерные работы в районе перехода через Татарский пролив».

...Конечно, ничего этого не знал и не мог знать лейтенант Тюрин, когда весной 1950 года по срочному вызову прибыл к начальнику гидрорайона Советской гавани. Командир сообщил, что он (Тюрин) поступает в распоряжение начальника гидрографической партии для выполнения важного правительственного задания. Местом работ военным гидрографам был определен мыс Лазарева южнее Николаевска - на Амуре. Предстояло выполнить большой объем промерных и топопривязочных работ в проливе Невельского в шести предварительно намеченных точках. Все измерения велись с шестивесельного яла. Так что к концу экспедиции, лейтенант Тюрин получил не только отменную практику геодезических, полигонометрических и топографических работ, но и в совершенстве овладел хождением на шлюпке под парусом через коварный пролив.

СПРАВКА: Общая длина проектируемого тоннеля под Татарским проливом – 12,9 км. Глубина заложения под дном пролива от 30 до 65м; наиболее пониженная точка профиля тоннеля на глубине 72,5м.. Сметная стоимость строительства- 2830 млн. рублей. Срок ввода в эксплуатацию – декакбрь1955 года. Расчетная пропускная способность 24 пары поездов в сутки весом 1500тонн при электрической тяге двумя электровозами типа ВЛ-22. При разработке технического проекта были учтены требования Главного управления военных сообщений Генерального штаба Советской Армии о защите тоннеля от воздействия ФАБ 5 тонн. Строительные работы велись условно освобожденными заключенными (8000 человек). В соответствии с Приказом МВД СССР № 0540 от 11 августа 1950 года из лагерей отбирались «только заключенные, положительно проявивших себя в быту и на производстве, по физическому состоянию 1 категории труда и имеющие остаток срока наказания не менее 2 лет». Однако этот проект не был осуществлен. Вскоре после смерти И.В. Сталина (5 марта 1953года) специальным Постановлением СМ СССР № 895-383сс от 25 марта 1953г «Об изменении строительной программы 1953 года», строительство железной дороги Комсомольск– Победино и туннельного перехода под Татарским проливом было прекращено, «как не вызывающиеся неотложными нуждами народного хозяйства». Позже (в 1973году) южнее первоначально намеченного места вступила в строй паромная переправа Холмск-Ванино.

На базу в Советскую Гавань партия вернулась лишь в конце 1950 года. Там Тюрина ждало новое назначение на должность старшего гидрографа Южно-Сахалинского района гидрографической службы в Корсакове.

^ Первое открытие

Октябрь 1951 года на Южном Сахалине выдался холодным и ветреным. Охотское море часто штормило. Из Корсакова вышли при хоро­шей погоде, однако на подходе к мысу Терпения, где старший гидрограф Тюрин должен был произвести топопривязку под строительство маяка, погода начала портиться. Тральщик застопорил ход в нескольких кабельтовых от берега. Спу­стили за борт шлюпку. Вскоре ста­ло ясно, что к урезу воды не подойти — скалы и сильный на­кат. Пошарив взглядом, командир шлюпки при­метил небольшой галечный пляж и решительно направил туда ял, но и там море угрожающе перекатывало прибреж­ную гальку... И пришлось начинающему гидрографу десантироваться из шлюпки, и добираться до берега своим ходом по воде.

На пустынный пляж Тюрин с теодолитом и треногой вышел как царь Гвидон из морской пучины весь мокрый до нитки, облепленный водорослями. Невдалеке приметил землянку. Из трубы струился дымок. В землянке расположился на обед пограничный наряд. Солдаты обогрели, обсушили и накормили гидрографа. И тут во время обеда, Тюрин обратил внимание на едва проступавшую надпись на закопченной плите покрывавшей камелек. Оттерев толстый слой сажи и жира, они прочли: «Сибирский флотский экипаж — лейтенант Павлов, А.Налимов и матросы Зеленкин, П.Савинов и Н.Трапезников – погибли около этого места в ночь с 15 на 16 октября 1889 года, разбившись на конфискованной «Крейсерком» шхуне «Роза».

Архивы, высветили вот какую историю: Осенью 1889 года воен­ная шхуна «Крейсерок» находилась в Охотском море, охраняя рос­сийские зверобойные промыслы. 15 октября близ острова Тюлений она задержала браконьерскую шху­ну «Роза» с восьмью американцами. Командир «Крейсерка» высадил на «Розу» лейтенанта Павлова, ун­тер-офицера Налимова и четырёх матросов прика­зав следовать в кильватер. Ночью разыгрался шторм. На «Розе» по­теряли огни впереди идущего «Крей­серка», и она разбилась о скалы мыса Осталось загадкой авторство памятной доски, а также кто, когда и где отлил и доставил её к месту гибели моря­ков.

...Три года спустя на мысе Терпения был сооружен маяк. На цо­коле сорокаметровой бетонной башни в память о погибших в этих водах российс­ких моряках была укреплена та самая чугунная плита, которую обнаружил в землянке лейтенант Тюрин. В настоящее время она сохраняется как исторический памятник (код 6500063000): «Место гибели русских моряков охранявших от иностранных браконьеров лежбище котиков на острове Тюлнеий».

СПРАВКА: Терпения залив, мыс, Охотское море, восточное побережье о. Сахалин. Открыты и названы в 1643 г. мореплавателем М. де Фризом за долгое ожидание в этом заливе близ мыса благоприятной погоды для дальнейшего плавания. В настоящее время на мысе Терпения, проживает несколько семей - смотрителя маяка и работников метеостанции. Маяк Терпения – круглая 41-метровая бетонная башня с черными и белыми горизонтальными полосами на белом восьмигранном основании построен в 1953 году на юго-восточной оконечности полуострова Терпения. Дальность видимости огня 22 мили.

^ Испытание морем

Знаковым событием в жизни двадцатипятилетнего гидрографа Юрия Тюрина стало 24 октября 1952 года. В этот день он на своем плоскодонном промерном боте ГПБ–285 стоял под выгрузкой у причала маяка Кузнецова (южная часть западного берега острова Сахалин– С.А.). Барометр быстро падал. Погода портилась. Около 15 часов разыгрался шторм. Пришлось срочно уходить с опасной стоянки. Ближайшим укрытием был ковш Атласово на юго-восточной стороне острова. Но туда в создавшейся ситуации нужно было, идти более 15-ти миль вдоль скалистого пустынного берега лагом к волне. А потом в быстро сгущавшихся сумерках штормящим проливом Лаперуза, между коварными мысом Крильон и Камнем опасности. Ни радиолокации, ни радиопеленгатора на боте не было. В этих условиях переход «в слепую» был крайне опасен. И Тюрин принимает решение, пробиваться сквозь шторм к острову Монерон. Сообщить о своем намерении в базу он не успел. Радиосвязь вышла из строя. Не обстрелянный морем экипаж вместе со старшиной бота страдал морской болезнью. Их пришлось задраить в кубриках. В тесной ходовой рубке они остались вдвоём: двадцатилетний матрос–сибиряк Федор Тимохин и старший лейтенант Юрий Тюрин. Единственным навигационным средством у мореплавателей был магнитный компас. По нему-то и вел к намеченной цели старенький деревянный промерный бот старший лейтенант. Тимохин бессменно стоял на руле. Оба молчали, сосредоточено вглядываясь, то в картушку компаса, то в пляшущий и дергающийся под ударами волн форштевень своего суденышка. На душе было муторно, но оба изо всех сил гнали прочь лезшую в голову всякую чертовщину... А разъяренное море методично выкидывало за борт всё, что находилось на палубе. Дошла очередь и до прожектора. После очередного удара волны он погас. Теперь они шли в кромешной темноте, интуитивно маневрируя так, чтобы не стать лагом к волне, иначе опрокидывания не миновать.

... Шел двенадцатый час, как ГПБ–285 покинул причал маяка Кузнецова. По данным метеорологов в юго-западной части Татарского пролива свирепствовал жестокий шторм. В этой ситуации молчание гидрографов могло означать только одно – их выбросило на скалы юго-западного берега Сахалина. На все маяки и пограничные заставы поступило извещение о пропавшем промерном боте. С рассветом поисковые партии, двигаясь навстречу от Кузнецова и Крильона метр, за метром прочесывали пустынный берег в поисках исчезнувших моряков, но тщетно...

...А между тем бот, наперекор стихии, медленно шел к намеченной цели. И вот блеснул яркий луч. Сомнений не было – это маяк Монерон. Еще через час на горизонте показались знакомые очертания острова. Ветер изменил тональность. Он уже не ревел, а шипел, словно вырывающийся из шланга воздух. Это означало – остров прикрывает своей каменной грудью измученное штормом суденышко. Ещё через некоторое время заботливые руки островитян приняли швартовы с исхлестанного штормом, но победившего стихию морского странника...

СПАРВКА: Остров Монерон расположен в 43 километрах от юго-западного побережья острова Сахалин. Назван Ж. Лаперузом в 1787 году в честь одного из участников французской экспедиции на судах «Буссоль» и «Астролябия» инженера капитана Монерона. Коренные жители острова – айны, охотники на сивучей и котиков. После русско-японской войны остров отошел под юрисдикцию Японии под названием Кайбато. Японцы обустраивались там основательно. С Сахалина был проложен телефонный кабель, построены маяк с мощными подземными инженерными коммуникациями и рыбацкий причал. В настоящее время остров принадлежит России, а построенные японцами сооружения и маяк и по сей день служат верой и правдой людям.

^ Антарктическая одиссея

Спустя сто шестьдесят три года со дня героического похода российских кораблей «Восток» и «Мирный» под командованием капитана 2 ранга Ф. Беллинсгаузена и лейтенанта М. Лазарева, советские океанографы на судах Военно-морского флота СССР «Фаддей Беллинсгаузен» и «Адмирал Владимирский» шли к берегам Антарктиды, маршрутом своих знаменитых предшественников.

СПРАВКА: Антарктическая кругосветная экспедиция (2.12.1982-27.04.1983 гг.) океанографических исследовательских судов “Адмирал Владимирский” и “Фаддей Беллинсгаузен”. Экспедиция продолжалась 147 суток. Пройдено 36000 морских миль, из них 13000 миль во льдах. Участники экспедиции преодолели 3 океана, 19 морей, 14 проливов.

Среди участников этого исторического похода был и пятидесятипятилетний капитан 2 ранга в отставке Юрий Иванович Тюрин.

Отдав восемь лет службы Тихоокеанскому флоту, он в конце октября 1957 года прибыл в Севастополь на должность начальника части навигационного оборудования (ЧНО) севастопольского гидрографического района. После выхода в отставку (сентябрь 1977года), был назначен начальником Ай-Тодорского маяка. Предложение командования Черноморского флота принять участие в антарктической одиссее воспринял как величайший дар судьбы.

И вот к исходу тридцать восьмых суток нелегкого рейса начались сюрпризы природы. Сначала лоцийно-гидрографическая группа, в которую входил инженер Тюрин, обнаружила, что пропал обозначенный на карте остров Буве. Тщательная многократная съемка показала, что «пропавший остров» всё же существует, но находится на 18 кабельтов северо-восточнее места обозначенного на штурманских картах. Потом заартачился эхолот. Его отметка, зубцами поползла вверх, указывая на явный подъем дна океана. Срочно пришлось метр, за метром прощупывать дно электромагнитными волнами. В итоге оказалось, что к югу от острова Буве находится ранее неизвестная подводная гора. Причем гора не малая – её высота дважды превышает крымские вершины. Чем дальше уходили исследователи от проторенных морских дорог, тем больше неожиданностей преподносил им океан. Открытия сыпались как из рога изобилия: 13 островов получили новую прописку на штурманских картах, удалось обнаружить 178 новых подводных гор и возвышенностей. И, наконец, поставить точку в давнем споре океанографов о месте нахождения таинственного острова Тера-Нова. Его просто не оказалось в природе. Так осуществилась юношеская мечта Тюрина – подарить людям открытие...

^ Хранитель Ай-Тодора

Антарктическая одиссея оставила в душе Тюрина глубокую отметину. Но ни экзотические страны, ни потрясающие воображение айсберги ледяного континента, не могли вытеснить из души романтика-гидрографа любимое детище Ай-Тодорский маяк, по которому, что тут скрывать, постоянно болела душа...

СПРАВКА: Ай-Тодорский маяк (44º25,7´N; 34º07,4´ E). Высота башни от основания 9м. Высота огня от уровня моря 87м. Дальность видимости 24мили. Установлен на одноименном мысе в юго-восточной части Крымского полуострова. Обеспечивает плава­ние вдоль полуострова и подход к Ялтинскому порту. Начал действовать в 1835 г. Первоначально башня была каменной, круглой, с контрфорсами. Современ­ный вид восьмигранного маячного сооружения она приобрела после реконструкции в 1876 г. На террито­рии маяка находится археологический памятник -римское военное поселение Харакс, а также музей маячной службы и кругосветной антарктической экс­педиции 1982-1983 гг. Оборудован радиомаяком.

Он вернулся на Ай-Тодор с твердым намерением: создать на маяке музей с экспозициями, посвященными только что завершившейся (даже не верится, что уже это история) антарктической экспедиции, истории маячного дела и истории морских якорей. За претворение своих планов Тюрин принялся основательно и настойчиво проявив незаурядную изобретательность, творчество и организаторский талант, которыми щедро наделила его природа. И музей на Ай-Тодорском маяке был создан. Он стал гордостью Военно-морского флота. О нем много писали в прессе. Его охотно посещают и высшее руководство ВМФ, и академики, и учащиеся окрестных школ, и просто любители истории флота.

...Наша встреча с Юрием Ивановичем состоялась двадцать лет спустя, после антарктической экспедиции. Мягким сентябрьским днем, какими любит побаловать в это время крымчан природа, я прибыл на маяк. Встретил меня высокий сухопарый человек лет шестидесяти- шестидесяти пяти (фактически же ему через месяц исполнилось 75). Он был не многословен и даже, по первому впечатлению, официально сух. Острый оценивающий взгляд глубоко посаженных глаз и твердое рукопожатие, указывали на натуру цельную и волевую. Я в ту пору собирал материал для очерка по истории маячного дела в России. Об этом и поведал Тюрину. А еще сказал, что считаю, что писать о маяках невозможно, не побывав и не пожив на них хоть малую толику. Юрий Иванович горячо поддержал мои планы. От этой искренней поддержки исчезла напряженность в наших отношениях. Я понял: передо мной единомышленник...

Потом Юрий Иванович, не без гордости, показал мне коллекцию якорей. Под раскидистой фисташкой в обрамлении морских цепей я увидел каменные, свинцовые, чугунные, стальные якоря. Примитивные по конструкции похожие на булыжник с дыркой и красавцы адмиралтейцы. Маленькие весом в несколько килограмм и огромные многопудовые словом – всякие. Любезный хозяин так увлек меня своими рассказами, что по возвращении в Севастополь, я «перелопатил» в Морской библиотеке всю литературную наличность о морских якорях...

Крутая асфальтовая дорога привела нас к двухэтажному зданию с верандой и ажурной металлической лестницей наверх. На рифленых чугунных ступенях лестницы четко просматриваются клейма «Заводъ В. Рестель. Одесса». История!.. На просторной веранде царство маячных фонарей и... корабельных колоколов. Меня окружали раритеты, которых не сыскать и в штатных музеях. Ну, например, где, ещё можно увидеть и потрогать руками старинную керосинокалильную маячную установку начала XIX века или светооптический электрический аппарат, составленный из линз Френеля? А экспозиция штурманских навигационных инструментов, лоций, руководств и наставлений мореплавателям сведет с ума любого коллекционера моряка. Я уж не говорю о драгоценных экспонатах океанографической кругосветной антарктической экспедиции. Обо всём этом не возможно кратко рассказать. Это нужно видеть самому или садиться и писать об этом отдельную книгу...

В нескольких метрах от веранды расположена каменная башня маяка. Белая, восьмиугольная красавица с карнизами и барельефами, увенчана круглым цилиндром фонарного сооружения со светло-серым металлическим куполом. Башня выглядит новой, недавно построенной, а ведь ей идет вторая сотня лет. Чувствуется заботливая рука смотрителя. На своем веку она видела и императоров, и надменных вельможных особ с шумным выводком домочадцев, великих писателей и поэтов, ученых, архитекторов, художников и артистов. У ее белокаменных стен лунными ночами влюбленные парочки шептали слова признания, а в лихие годины свистела боевая шрапнель...

Легкая ограда отделяет сушу от морской бездны. Там далеко внизу, у подошвы каменного обрыва, искрится седовласый Понт. Тишина, красавица маячная башня, темный изумруд старинных лавров, дымчатые отроги Крымской яйлы и безбрежная россыпь бликов на море – создают в душе ощущение простора и свободы. Отсюда не хочется уходить. Здесь не хочется говорить. Здесь не хочется думать. Здесь хочется просто быть…

А потом, мы сидели в уютной кают-компании и вели неспешную беседу. Мерно тикали корабельные часы. Вспарывали наступившие сумерки зеленые сполохи Ай-Тодора. В распахнутое окно доносился стрекот цикад, и тянуло можжевеловым ароматом вечернего бриза. Я нет-нет, да и поглядывал на своего собеседника. Юрий Иванович был задумчив. В эти минуты он был похож на философа спокойно воспринимающего жизненную суету. Наверное, такими и были первые хранители маячного огня?

...И вдруг, отчетливо представилось как с заходом солнца наш далекий пращур-смотритель, неторопливо поднимается по винтовой лестнице каменной башни в фонарное сооружение. Зажигает огонь своего маяка и, убедившись, что пламя горит ярко и устойчиво, усаживается в кресло рядом с горелкой. Потом, не спеша, раскрывает толстую шнуровую книгу и сосредоточенно записывает: « такого то года, такого то числа, с заходом солнца, в ... часов, ... минут, зажег огонь маяка...». И так изо дня в день, из года в год, из века в век....


8609889124964864.html
8610029206679631.html
8610171544800485.html
8610392710291823.html
8610444291753398.html