Матф. Гл. XVIII. Ст. 21. Тогда Петр приступил к нему и сказал: господи - страница 42


расползлись, как кутята {Кутята - щенки. (Прим. Л. Н. Толстого.)} слепые.

Вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему

духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино.

Старик говорил громко и все оглядывался, очевидно желая, чтобы как

можно больше людей слышали его.

- Что же, вы давно так исповедуете? - спросил его Нехлюдов.

- Я-то? Давно уж. Уж они меня двадцать третий год гонят.

- Как гонят?

- Как Христа гнали, так и меня гонят. Хватают да по судам, по попам -

по книжникам, по фарисеям и водят; в сумасшедший дом сажали. Да ничего мне

сделать нельзя, потому я слободен. "Как, говорят, тебя зовут?" Думают, я

звание какое приму на себя. Да я не принимаю никакого. Я от всего отрекся:

нет у меня ни имени, ни места, ни отечества, - ничего нет. Я сам себе. Зовут

как? Человеком. "А годов сколько?" Я, говорю, не считаю, да и счесть нельзя,

потому что я всегда был, всегда и буду. "Какого, говорят, ты отца, матери?"

Нет, говорю, у меня ни отца, ни матери, окроме бога и земли. Бог - отец,

земля - мать. "А царя, говорят, признаешь?" Отчего не признавать? он себе

царь, а я себе царь. "Ну, говорят, с тобой разговаривать". Я говорю: я и не

прошу тебя со мной разговаривать. Так и мучают.

- А куда же вы идете теперь? - спросил Нехлюдов.

- А куда бог приведет. Работаю, а нет работы - прошу, - закончил

старик, заметив, что паром подходит к тому берегу, и победоносно оглянулся

на всех слушавших его.

Паром причалил к другому берегу. Нехлюдов достал кошелек и предложил

старику денег. Старик отказался.

- Я этого не беру. Хлеб беру, - сказал он.

- Ну, прощай.

- Нечего прощать. Ты меня не обидел. А и обидеть меня нельзя, - сказал

старик и стал на плечо надевать снятую сумку. Между тем перекладную телегу

выкатили и запрягли лошадей.

- И охота вам, барин, разговаривать, - сказал ямщик Нехлюдову, когда

он, дав на чай могучим паромщикам, влез на телегу. - Так, бродяжка

непутевый.


XXII


Выехав в горку, ямщик обернулся.

- В какую гостиницу везти?

- Какая лучше?

- Чего лучше "Сибирской". А то у Дюкова хорошо.

- Куда хочешь.

Ямщик опять сел бочком и прибавил хода. Город был как и все города:

такие же дома с мезонинами и зелеными крышами, такой же собор, лавки и на

главной улице магазины и даже такие же городовые. Только дома были почти все

деревянные и улицы немощеные. В одной из наиболее оживленных улиц ямщик

остановил тройку у подъезда гостиницы. Но в гостинице не оказалось свободных

номеров, так что надо было ехать в другую. В этой другой был свободный

номер, и Нехлюдов в первый раз после двух месяцев очутился опять в привычных

условиях относительной чистоты и удобства. Как ни мало роскошен был номер, в

который отвели Нехлюдова, он испытал большое облегчение после перекладной,

постоялых дворов и этапов. Главное, ему нужно было очиститься от вшей, от

которых он никогда не мог вполне освободиться после посещения этапов.

Разложившись, он тотчас же поехал в баню, а оттуда, приведя себя в городской

порядок - надев крахмаленую рубашку и со слежавшимися складками панталоны,

сюртук и пальто, - к начальнику края. Приведенный швейцаром гостиницы

извозчик на сытой, крупной киргизке, запряженной в дребезжащую пролетку,

подвез Нехлюдова к большому красивому зданию, у которого стояли часовые и

городовой Перед домом и за домом был сад, в котором среди облетевших,

торчащих голыми сучьями осин и берез густо и темно зеленели ели, сосны и

пихты.

Генерал был нездоров и не принимал. Нехлюдов все-таки попросил лакея

передать свою карточку, и лакей вернулся с благоприятным ответом:

- Приказали просить.

Передняя, лакей, вестовой, лестница, зал с глянцевито натертым паркетом

- все это было похоже на Петербург, только погрязнее и повеличественнее.

Нехлюдова ввели в кабинет.

Генерал, одутловатый, с картофельным носом и выдающимися шишками на лбу

и оголенном черепе и мешками под глазами, сангвинический человек, сидел в

татарском шелковом халате и с папиросой в руках пил чай из стакана в

серебряном подстаканнике.

- Здравствуйте, батюшка! Извините, что в халате принимаю: все лучше,

чем совсем не принять, - сказал он, запахивая халатом свою толстую,

складками сморщенную сзади шею. - Я не совсем здоров и не выхожу. Как это

вас занесло в наше тридевятое царство?

- Я сопутствовал партии арестантов, в которой есть лицо мне близкое, -

сказал Нехлюдов, - и вот приехал просить ваше превосходительство отчасти об

этом лице и еще об одном обстоятельстве.

Генерал затянулся, хлебнул чаю, затушил папироску о малахитовую

пепельницу и, не спуская узких, заплывших, блестящих глаз с Нехлюдова,

серьезно слушал. Он перебил его только затем, чтобы спросить, не хочет ли он

курить.

Генерал принадлежал к типу ученых военных, полагающих возможным

примирение либеральности и гуманности с своею профессиею. Но, как человек от

природы умный и добрый, он очень скоро почувствовал невозможность такого

примирения и, чтобы не видеть того внутреннего противоречия, в котором он

постоянно находился, все больше и больше отдавался столь распространенной

среди военных привычек пить много вина и так предался этой привычке, что

после тридцатипятилетней военной службы сделался тем, что врачи называют

алкоголиком. Он был весь пропитан вином. Ему достаточно было выпить

какой-нибудь жидкости, чтобы чувствовать опьянение. Пить же вино было для

него такой потребностью, без которой он не мог жить, и каждый день к вечеру

он бывал совсем пьян, хотя так приспособился к этому состоянию, что не

шатался и не говорил особенных глупостей. Если же он и говорил их, то он

занимал такое важное, первенствующее положение, что какую бы глупость он ни

сказал, ее принимали за умные речи. Только утром, именно в то время, когда

Нехлюдов застал его, он был похож на разумного человека и мог понимать, что

ему говорили, и более или менее успешно исполнять на деле пословицу, которую

любил повторять: "Пьян да умен - два угодья в нем". Высшие власти знали, что

он пьяница, но он был все-таки более образован, чем другие, - хотя и

остановился в своем образовании на том месте, где его застало пьянство, -

был смел, ловок, представителен, умел и в пьяном виде держать себя с тактом,

и потому его назвачили и держали на том видном и ответственном месте,

которое он занимал.

Нехлюдов рассказал ему, что лицо, интересующее его, - женщина, что она

невинно осуждена, что подано о ней на высочайшее имя.

- Так-с. Ну-с? - сказал генерал.

- Мне обещали из Петербурга, что известие о судьбе этой женщины

вышлется мне не позднее этого месяца и сюда...

Не спуская глаз с Нехлюдова, генерал протянул с короткими пальцами руку

к столу, позвонил и продолжал молча слушать, пыхтя папироской и особенно

громко откашливаясь.

- Так я просил бы, если возможно, задержать эту женщину здесь до тех

пор, как получится ответ на поданное прошение.

Вошел лакей, денщик, одетый по-военному.

- Спроси, встала ли Анна Васильевна, - сказал генерал денщику, - и

подай еще чаю. Еще что-с? - обратился генерал к Нехлюдову.

- Другая моя просьба, - продолжал Нехлюдов, - касается политического

арестанта, идущего в этой же партии.

- Вот как! - сказал генерал, значительно кивая головой.

- Он тяжело болен - умирающий человек. И его, вероятно, оставят здесь в

больнице. Так одна из политических женщин желала бы остаться при нем.

- Она чужая ему?

- Да, но она готова выйти за него замуж, если только это даст ей

возможность остаться при нем.

Генерал пристально смотрел своими блестящими глазами и молчал, слушая,

очевидно желая смутить своего собеседника взглядом, и все курил.

Когда Нехлюдов кончил, он достал со стола книгу и, быстро мусоля

пальцы, которыми перевертывал листы, нашел статью о браке и прочел.

- К чему она приговорена? - спросил он, подняв глаза от книги.

- Она - к каторге.

- Ну, так положение приговоренного вследствие его брака не может

улучшиться.

- Да ведь...

- Позвольте. Если бы на ней женился свободный, она все точно так же

должна отбыть свое наказание. Тут вопрос: кто несет более тяжелое наказание

- он или она?

- Они оба приговорены к каторжным работам.

- Ну, так и квит, - смеясь, сказал генерал. - Что ему, то и ей. Его по

болезни оставить можно, - продолжал он, - и, разумеется, будет сделано все,

что возможно, для облегчения его участи; но она, хотя бы вышла за него, не

может остаться здесь...

- Генеральша кушают кофе, - доложил лакей.

Генерал кивнул головой и продолжал:

- Впрочем, я еще подумаю. Как их фамилии? Запишите, вот сюда.

Нехлюдов записал.

- И этого не могу, - сказал генерал Нехлюдову на просьбу его видеться с

больным. - Я, конечно, вас не подозреваю, - сказал он, - но вы интересуетесь

им и другими и у вас есть деньги. А здесь у нас все продажное. Мне говорят:

искоренить взяточничество. Да как же искоренить, когда все взяточники? И чем

ниже чином, тем больше. Ну, где его усмотреть за пять тысяч верст? Он там

царек, такой же, как я здесь, - и он засмеялся. - Вы ведь, верно, виделись с

политическими, давали деньги, и вас пускали? - сказал он, улыбаясь. - Так

ведь?

- Да, это правда.

- Я понимаю, что вы так должны поступить. Вы хотите видеть

политического. И вам жалко его. А смотритель или конвойный возьмет, потому

что у него два двугривенных жалованья и семья, и ему нельзя не взять. И на

его и на вашем месте я поступил бы так же, как и вы и он. Но на своем месте

я не позволю себе отступать от самой строгой буквы закона именно потому, что

я - человек и могу увлечься жалостью. А я исполнителен, мне доверили под

известные условия, и я должен оправдать это доверие. Ну вот, этот вопрос

кончен. Ну-с, теперь вы расскажите мне, что у вас в метрополии делается?

И генерал стал расспрашивать и рассказывать, очевидно желая в одно и то

же время и узнать новости, и показать все свое значение и свою гуманность.


XXIII


- Ну-с, так вот что: вы у кого? у Дюка? Ну, и там скверно. А вы

приходите обедать, - сказал генерал, отпуская Нехлюдова, - в пять часов. Вы

по-английски говорите?

- Да, говорю.

- Ну, вот и прекрасно. Сюда, видите ли, приехал англичанин,

путешественник. Он изучает ссылку и тюрьмы в Сибири. Так вот он у нас будет

обедать, и вы приезжайте. Обедаем в пять, и жена требует исполнительности. Я

вам тогда и ответ дам и о том, как поступить с этой женщиной, а также о

больном. Может быть, и можно будет оставить кого-нибудь при нем.

Откланявшись генералу, Нехлюдов, чувствуя себя в особенно

возбужденно-деятельном духе, поехал на почту.

Почтамт была низкая со сводами комната; за конторкой сидели чиновники и

выдавали толпящемуся народу. Один чиновник, согнув набок голову, не

переставая стукал печатью по ловко пододвигаемым конвертам. Нехлюдова не

заставили долго дожидаться, и, узнав его фамилию, ему тотчас же выдали его

довольно большую корреспонденцию. Тут были и деньги, и несколько писем и

книг, и последний номер "Отечественных записок". Получив свои письма,

Нехлюдов отошел к деревянной лавке, на которой сидел, дожидаясь чего-то,

солдат с книжкой, и сел с ним рядом, пересматривая полученные письма. В

числе их было одно заказное - прекрасный конверт с отчетливой печатью яркого

красного сургуча. Он распечатал конверт и, увидав письмо Селенина вместе с

какой-то официальной бумагой, почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо и

сердце сжалось. Это было решение по делу Катюши. Какое было это решение?

Неужели отказ? Нехлюдов поспешно пробежал написанное мелким, трудно

разбираемым твердым изломанным почерком и радостно вздохнул. Решение было

благоприятное.

"Любезный друг! - писал Селенин. - Последний разговор наш оставил во

мне сильное впечатление. Ты был прав относительно Масловой. Я просмотрел

внимательно дело и увидал, что совершена была относительно ее возмутительная

несправедливость. Поправить можно было только в комиссии прошений, куда ты и

подал. Мне удалось посодействовать разрешению дела там, и вот посылаю тебе

копию с помилования по адресу, который дала мне графиня Екатерина Ивановна.

Подлинная бумага отправлена в то место, где она содержалась во время суда,

и, вероятно, будет тотчас же переслана в Сибирское главное управление. Спешу

тебе сообщить это приятное известие. Дружески жму руку. Твой Селенин".

Содержание самой бумаги было следующее: "Канцелярия его императорского

величества по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых. Такое-то

дело, делопроизводство. Такой-то стол, такое-то число, год. По приказанию

главноуправляющего канцеляриею его императорского величества по принятию

прошений, на высочайшее имя приносимых, сим объявляется мещанке Екатерине

Масловой, что его императорское величество, по всеподданнейшему докладу ему,

снисходя к просьбе Масловой, высочайше повелеть соизволил заменить ей

каторжные работы поселением в местах не столь отдаленных Сибири".

Известие было радостное и важное: случилось все то, чего Нехлюдов мог

желать для Катюши, да и для себя самого. Правда, что эта перемена в ее

положении представляла новые усложнения в отношении к ней. Пока она

оставалась каторжной, брак, который он предлагал ей, был фиктивный и имел

значение только в том, что облегчал ее положение. Теперь же ничто не мешало

их совместному житью. А на это Нехлюдов не готовился. Кроме того, ее

отношения с Симонсоном? Что означали ее вчерашние слова? И если бы она

согласилась соединиться с Симонсоном, хорошо ли бы это

I было, или дурно? Он никак не мог разобраться в этих мыслях и не стал

теперь думать об этом. "Все это обозначится потом, - подумал он, - теперь же

нужно как можно скорее увидать ее и сообщить ей радостную новость и

освободить ее". Он думал, что копии, которая у него была в руках, было

достаточно для этого, И, выйдя из почтовой конторы, он велел извозчику ехать

в острог.

Несмотря на то, что генерал не разрешил ему посещения острога утром,

Нехлюдов, зная по опыту, что часто то, чего никак нельзя достигнуть у высших

начальников, очень легко достигается у низших, решил все-таки попытаться

проникнуть в острог теперь, с тем чтобы объявить Катюше радостную новость и,

может быть, освободить ее и вместе с тем узнать о здоровье Крыльцова и

передать ему и Марье Павловне то, что сказал генерал.

Смотритель острога был очень высокий и толстый, величественный человек

с усами и бакенбардами, загибающимися к углам рта. Он очень строго принял

Нехлюдова и прямо объявил, что посторонним лицам свиданья без разрешенья

начальника он допустить не может. На замечание Нехлюдова о том, что его

пускали и в столицах, смотритель отвечал:

- Очень может быть, только я не допускаю. - При этом тон его говорил:

"Вы, столичные господа, думаете, что вы нас удивите и озадачите; но мы и в

Восточной Сибири знаем твердо порядки и вам еще укажем".

Копия с бумаги из собственной его величества канцелярии тоже не

подействовала на смотрителя. Он решительно отказался допустить Нехлюдова в

стены тюрьмы. На наивное же предположение Нехлюдова, что Маслова может быть

освобождена по предъявлению этой копии, он только презрительно улыбнулся,

объявив, что для освобождения кого-либо должно было быть распоряжение от его

прямого начальства. Все, что он обещал, было то, что он сообщит Масловой о

том, что ей вышло помилование, и не задержит ее ни одного часа, как скоро

получит предписание от своего начальства.

О здоровье Крыльцова он тоже отказался дать какие-либо сведения,

сказав, что он не может сказать даже того, есть ли такой арестант. Так,

ничего не добившись, Нехлюдов сел на своего извозчика и поехал в гостиницу.

Строгость смотрителя происходила преимущественно оттого, что в

переполненной вдвое против нормального тюрьме в это время был повальный тиф.

Извозчик, везший Нехлюдова, рассказал ему дорогой, что "в тюрьме гораздо

народ теряется. Какая-то на них хворь напала. Человек по двадцати в день

закапывают".


XXIV


Несмотря на неудачу в тюрьме, Нехлюдов все в том же бодром,

возбужденно-деятельном, настроении поехал в канцелярию губернатора узнать,

не получена ли там бумага о помиловании Масловой. Бумаги не было, и потому

Нехлюдов, вернувшись в гостиницу, поспешил тотчас же, не откладывая,

написать об этом Селенину и адвокату. Окончив письма, он взглянул на часы;

было уже время ехать на обед к генералу.

Опять дорогой ему пришла мысль о том, как примет Катюша свое

помилование. Где поселят ее? Как он будет жить с нею? Что Симонсон? Какое ее

отношение к нему? Вспомнил о той перемене, которая произошла в ней. Вспомнил

при этом и ее прошедшее.

"Надо забыть, вычеркнуть, - подумал он и опять поспешил отогнать от

себя мысли о ней. - Тогда видно будет", - сказал он себе и стал думать о

том, что ему надо сказать генералу.

Обед у генерала, обставленный всею привычною Нехлюдову роскошью жизни

богатых людей и важных чиновников, был после долгого лишения не только

роскоши, но и самых первобытных удобств особенно приятен ему.

Хозяйка была петербургского старого завета grande dame {светская

женщина (франц.).}, бывшая фрейлина николаевского двора, говорившая

естественно по-французски и неестественно по русски. Она держалась

чрезвычайно прямо и, делая движения руками, не отделяла локтей от талии. Она

была спокойно и несколько грустно уважительна к мужу и чрезвычайно ласкова,

хотя и с различными, смотря по лицам, оттенками обращения к своим гостям.

Нехлюдова она приняла как своего, с той особенной тонкой, незаметной лестью,

вследствие которой Нехлюдов вновь узнал о всех своих достоинствах и

почувствовал приятное удовлетворение. Она дала почувствовать ему, что знает

его хотя и оригинальный, но честный поступок, приведший его в Сибирь, и

считает его исключительным человеком. Эта тонкая лесть и вся

изящно-роскошная обстановка жизни в доме генерала сделали то, что Нехлюдов

весь отдался удовольствию красивой обстановки, вкусной пищи и легкости и

приятности отношений с благовоспитанными людьми своего привычного круга, как

будто все то, среди чего он жил в последнее время, был сон, от которого он

проснулся к настоящей действительности.

За обедом, кроме домашних - дочери генерала с ее мужем и адъютантом,

были еще англичанин, купец-золотопромышленник и приезжий губернатор дальнего

сибирского города. Все эти люди были приятны Нехлюдову.

Англичанин, здоровый, румяный человек, очень дурно говоривший

по-французски, но замечательно хорошо и ораторски внушительно по-английски,

очень многое видел и был интересен своими рассказами об Америке, Индии,

Японии и Сибири.

Молодой купец-золотопромышленник, сын мужика, в сшитой в Лондоне

фрачной паре с брильянтовыми запонками, имевший большую библиотеку,

жертвовавший много на благотворительность и державшийся

европейски-либеральных убеждений, был приятен и интересен Нехлюдову,

представляя из себя совершенно новый и хороший тип образованного прививка

европейской культурности на здоровом мужицком дичке.

Губернатор дальнего города был тот самый бывший директор департамента,

о котором так много говорили в то время, как Нехлюдов был в Петербурге. Это

был пухлый человек с завитыми редкими волосами, нежными голубыми глазами,

очень толстый снизу и с холеными, белыми в перстнях руками и с приятной

улыбкой. Губернатор этот был ценим хозяином дома за то, что среди

взяточников он один не брал взяток. Хозяйка же, большая любительница музыки

8597690200745421.html
8597774791097079.html
8597896897706618.html
8597971809731192.html
8598089434908496.html